wpid-HpFeuxMa.jpg

Юрий Голышев. «Лоскутное одеяло» нашей истории

Юрий Голышев. «Лоскутное одеяло» нашей истории

Мемуары

«Предназначение» — первая часть трилогии Ю.А. Бычкова. Само название — это не столько кстати пришедшаяся присказка, сколько своеобразная авторская установка, определившая принцип и внутреннее устройство этой книги.Думается, ни один литературный жанр не имеет такой прочно устоявшейся традиции, как жанр мемуарный. И авторами обычно неукоснительно соблюдается незыблемый «закон жанра»: строгая хронологическая поступательность.

Юрий Бычков смело предпочитает этому неписаному «закону» ту «капризную избирательность памяти», которая есть главный признак подлинного, честного, практически нереставрированного (или, как нынче говорят, неотцифрованного) потока интенсивного «воспоминания», в котором только и может быть явлена правда.

Яркий луч закатного солнца, пробившийся сквозь дырку от сучка в дощатой стене чулана, создает четкое световое пятно, выхватывая и заливая светом лишь малую, незначительную часть противоположной стены. Но из подобных малых частей, «фрагментов жизни», и сшивается неповторимое, в котором одно дополняет другое, ничуть не конкурируя с этим «другим», но всегда оттеняя и обогащая уместным соседством неповторимый узор общего пространства жизни.

Надо сказать, в моем детстве реальные, материальные лоскутные одеяла были неотъемлемой приметой скудного послевоенного быта. Ни один лоскуток не пропадал даром; они калибровались, сострачивались в пестрые ленты, которые в дальнейшем сплачивались в цельное полотно. И не было меж ними двойников. А от иных  и глаз не оторвешь. Все дело было во вкусовых пристрастиях усердной мастерицы и в причудливом разнообразии частей.

Так и в книге Юрия Бычкова: «нежнейший батист» ранних радостных ощущений забалованного старшими  соседствует с «льняным полотном» трудовых дней, а «шелковый атлас» изумления перед обнаженной женской красотой  — с «грубой рогожей» страшной войны, когда на него   вдруг обрушивается с неба мощнейший фугас, а потом его, мальчишку-грибника, из крупнокалиберного пулемета поливает с «юнкерса» фашистский летчик…

Но в том-то и прелесть выбранного автором «метода», что рядом с этим эпизодом, вызывающим законную ненависть к оккупантам, вполне законно и органично соседствует обжигающе безыскусный рассказ М.И. Богатыревой, подтверждающий догадку автора о том, что жизнь сложнее и непредсказуемее всех наших представлений о ней. И уже никуда не деться читателю от признания в трех немецких танкистах-интеллигентах очевидного ресурса национального здоровья. Они, эти танкисты, способны переболеть национализмом, выздороветь от гипноза «великого фюрера» и очиститься покаянием. К счастью, и наш повзрослевший не впал в общую истерию обожествления «гениального генералиссимуса», разгромившего накануне войны Красную армию, допустившего врага до столицы, автора драконовского приказа № 227 («Ни шагу назад!» и, как следствие, создание заградотрядов), а в итоге — положившего в войне 27 миллионов (против немецких 7,6 миллиона)!..

Да, не мог еще знать всего этого наш мальчик, но, засупонивая каким-то чудом хомут рослой кобылы Вьюги, наравне со взрослыми выкашивая пойменный луг, таская бидоны с молоком на заготпункт и спасая свою ногу из стального капкана поворотного механизма телеги, он уже был составной частью народа, который сосредоточенно и некрикливо работал и приближал победу не только над внешним, явным врагом, но и над врагом внутренним, скрытым, тем страшным, унижающим душу врагом, что именуется липким словом страх.

Мемуарная литература часто сближена с литературой исповедальной. В этом случае она предельно конкретизируется, сознательно «осушивается», элемент неизбежной беллетристики вынужденно сводится к минимуму… Автор абсолютно сливается со своим «лирическим героем». Читатель же легко и охотно идет за ним, встречно «раскрываясь в доверии» автору. И автор делится с ним самым главным: своей любовью к тем, кто сформировал и окрылил его. А это и есть самое привлекательное в подобной литературе. По этому принципу созданы, в частности, такие шедевры, как «Очерки бурсы» Н.Г. Помяловского, «Кадетский монастырь» Н.С. Лескова, «Письма об Осташкове» В.А. Слепцова, «Лето Господне» И.С. Шмелева, «Последний поклон» В.П. Астафьева…

Щедрая же в своей пестроте книга Ю.А. Бычкова предстает разнобойной не только сюжетно, но и стилистически. Выбранная изначально манера сказа позволяет автору маневрировать от жесткого изложения фактов почти болевой остроты до чувственного, избыточно умиленного любования «фактурой жизни», не скатываясь, впрочем, до «галантерейной красивости».

Ведь тут проглядывает во всей ее полноте индивидуальность автора. Автора, сохранившего в своем зрелом возрасте способность любоваться жизнью во всем разнообразии ее проявлений, будь то «младая, с перстами пурпурными Эос», или постодушно наивные тексты «Славы» В.Гусева, или несокрушимая правда Архимеда, или мощь исполнения М.Михайловым роли Сусанина («Чуют правду!»: в книге — распространенная ошибка — «Чую правду»)…

И совсем не случайно книга завершается размышлениями о великих русских творцах: А.П. Чехове, И.А. Бунине, К.И. Чуковском, С.Т. Коненкове… Это значит, что автор намерен расширять «лоскутное одеяло» своей трилогии, чтобы успеть максимально прикрыть им и отогреть от «вечной мерзлоты забвения» то, что забывать — великая несправедливость.

Юрий Голышев